[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Дюк крякнул. Здоровяк полез в подсумки, вытащил оттуда три серых углеводных крекера из сухпайка «РКН», те самые, со вкусом картона и несбыточных обещаний, и молча протянул ближайшему технику, который сидел у стены, обхватив колени руками, и смотрел на нас глазами, в которых не осталось ничего, кроме голода.

Техник взял крекер трясущимися руками. Поднёс ко рту. Откусил и замер, жуя, закрыв глаза, и на его лице было выражение человека, который только что попробовал лучшую еду в своей жизни. Хотя это был сухпаёк «РКН», и лучшей едой он мог считаться только по сравнению с голодной смертью.

Дюк молча достал ещё два крекера. Раздал. Потом ещё. Суровое, бородатое лицо техасца не выражало ничего, кроме той угрюмой деловитости, с которой большие сильные мужчины делают добрые дела, когда не хотят, чтобы их за это благодарили.

Шнурок обнюхивал углы бункера с деловитой тщательностью, переходя от стены к стене, от матраса к матрасу, и каждый угол получал порцию внимания в виде двух-трёх глубоких вдохов и одного критического фырканья. Проверка периметра.

Когда троодон закончил обход, он вернулся ко мне и уселся у правой ноги, прижавшись боком к ботинку «Трактора». Хвост на несколько секунд обвил мою лодыжку. Перья на загривке опустились. Вердикт маленького хищника: чужих нет, можно оставаться. Условно.

Охранники бункера стояли у закрытой гермодвери и смотрели. На Алису, вкалывающую обезболивающее раненому. На Дока, перевязывающего чью-то загноившуюся руку чистым бинтом. На Дюка, раздающего еду. На Джина, который тихо, методично заклеивал трещину в вентиляционном коробе армированным скотчем, найденным в кармане, потому что сингапурец, видимо, считал, что любую проблему с воздуховодом нужно решать немедленно. На Фида, который проверял засовы гермодвери, простукивая каждый стыковой узел костяшками пальцев. На Киру, которая уже поднялась на антресольный ярус и легла у щели в бетонной стене, сканируя окрестности через прицел снайперки.

Взгляды охранников менялись. Медленно, слой за слоем. Враждебность, паранойя, животный страх чужаков уходили, уступая место чему-то иному. Надежда.

Я стоял посреди зала, привалившись плечом к мёртвому пульту управления. Шнурок отошел к стене и улегся. ШАК за спиной, пустой, бесполезный, тяжёлый. Ядро Матки в набедренном контейнере, закрытом обратно на фиксатор.

Мы дошли. Три дня, мёртвая зона, армия ютарапторов, канализация, миноги и пистолет собственного сына. Мы дошли…

Сашка сидел у гермодвери. Ладони на коленях, голова опущена, волосы свисают грязными прядями, закрывая лицо. Он просто сидел, и в его позе была усталость, которая копилась не дни и не недели, а месяцы, и которая наконец получила разрешение выйти наружу.

Я смотрел на него. На своего сына, тридцатидвухлетнего мужчину, который заключил сделку с ЧВК, чтобы выжить, и чуть не прострелил голову собственному отцу ради кристалла из мёртвого Улья.

Я его понимал. И это, пожалуй, было страшнее всего.

Подошёл к нему. Тяжело, медленно, волоча правую ногу по бетону. Сервоприводы гудели на каждом шаге, и этот гул в тишине зала звучал как жалоба старого механизма, который слишком долго работал на износ.

Опустился рядом, и «Трактор» приземлился на бетон с таким грохотом, что Шнурок, уже задремавший у стены, дёрнул хвостом и приоткрыл один янтарный глаз.

Стальная ладонь аватара легла на тощее плечо сына. Грязный комбинезон геолога под пальцами «Трактора» казался тонким, как бумага, и под ним прощупывалась кость, выпирающая, острая. Сашка исхудал так, что ключица торчала под тканью, как ребро жёсткости под обшивкой.

— Рассказывай всё, — сказал я.

Сашка поднял воспалённые глаза. Красные, с жёлтыми белками, с мелкими лопнувшими сосудами, которые расчертили склеры багровой паутиной.

— Это началось больше недели назад, не знаю точно — голос его был тихий, сиплый, сорванный. — Пастырь отключил внешние вышки связи. Грибница просто сожрала кабели. Медленно, за ночь, как корни деревьев разрушают фундамент. Утром мы проснулись глухие и слепые. А потом из джунглей вышел Рой.

Он сглотнул. Кадык на тощей шее дёрнулся.

— Они не нападали сразу, — продолжил Сашка. — Они просто взяли нас в кольцо. Мелкие рапторы вырезали патрули. Тихо, ночью, по одному. Дейнонихи гнали персонал внутрь периметра, как овчарки гонят овец. Методично. Терпеливо. Он запер нас здесь.

— Пастырь, — констатировал я.

Сашка кивнул. Потом сжал кулаки, и я видел, как побелели костяшки на грязных пальцах.

— Связи нет. Еда кончилась, кажется, три дня назад. Вода из резервных баков гниёт. Я… — он запнулся. Облизнул потрескавшиеся губы. — Я вышел на частоту наёмников через старый геологический сканер. Частоты низкие, через породу пробиваются. Думал, я самый умный. ЧВК обещали сбросить транспортную капсулу с орбиты в обмен на Ядро.

Пауза. Длинная, тяжёлая, провисшая между нами, как натянутый провод.

— Я продал тебя, пап, — сказал Сашка. И посмотрел мне в визор, прямо, не отводя глаз, потому что трусом мой сын не был, даже когда делал то, за что потом будет стыдно до конца жизни. — Я сказал «серым», что Ядро у старика в тяжёлом аватаре, который скоро попрётся через Красную зону. Думал, ты не дойдёшь.

Вот оно. Пятеро «серых» в экзоскелетах на гауптвахте «Четвёрки», которые пришли за свидетелями. Капитан-особист, впустивший их через чёрный ход. Стрельба, кровь на полированном бетоне, сломанная шея на краю щитка.

Это был странный ответ. Я пока не понимал, как Сашка вообще узнал, что Ядро у меня. Он не мог знать таких подробностей, вплоть до типа аватара. Не мог знать, что я приехал сюда за ним, поскольку связи не было.

Складывалось впечатление, будто в моих рядах есть предатель. Который всё видел своими глазами и изначально знал обо мне больше, чем нужно. А возможно и не один — ведь никто из моей команды не мог связаться с Сашкой, значит это сделал кто-то другой.

Но пока я об этом говорить не стал. Не время.

Рука, лежавшая на его плече, сжала чуть крепче. Не больно, но так, чтобы он почувствовал сквозь ткань комбинезона, что стальные пальцы «Трактора» держат, а не давят.

— Ты выжил, — сказал я. — Ты торговался за жизни этих людей.

Кивнул в сторону зала, где Алиса бинтовала грудь раненого парня, а Док вкалывал антибиотик женщине с загноившейся рукой, и двадцать три пары глаз следили за каждым их движением с голодной, измученной благодарностью.

— В этой грязи нет белых, Сашка. Ты сделал то, что должен был. Теперь моя очередь, — закончил я.

Сашка закрыл глаза. Плечо под моей ладонью мелко задрожало, потом дрожь прошла, и он выдохнул.

Мы сидели рядом. Отец и сын.

Тишину разорвал удар. Физический, осязаемый, от которого пол бункера дрогнул под ботинками «Трактора», и вибрация прошла через подошвы вверх по голеням, через колени, через таз, до поясничных сервоприводов, которые на секунду замолчали, сбившись с частоты.

С высокого бетонного потолка посыпалась цементная пыль, густая, серая, и крупные куски штукатурки полетели вниз, стукаясь о матрасы, о пол, о мёртвые пульты. Лампы аварийного освещения мигнули, погасли на секунду и зажглись снова, и в этой секунде темноты по залу прокатился стон, тихий, коллективный, стон людей, которые каждый раз, когда гаснет свет, думают, что он погас навсегда.

БУУУМ.

Глухой, чудовищный удар обрушился откуда-то сверху и сбоку, со стороны главного входа в бункер, и по силе вибрации я понял, что бьют не в нашу гермодверь, а во что-то гораздо большее. Главные бронированные ворота нулевого уровня.

Вода в лужах на полу подпрыгнула, рябью разбежалась от центра, и мелкие круги столкнулись друг с другом, рисуя на грязной поверхности интерференционную картину, которую оценил бы физик, если бы физику в этот момент не было настолько страшно, что он бы забыл про науку.

Охранники побледнели. Все трое одновременно, как по команде, и стволы штурмовых винтовок задрались к потолку, к источнику звука, к тому невидимому ужасу, который бил в стены их крепости снаружи. По залу прокатились женские крики, и один из биологов вскочил с матраса и бросился к дальней стене, споткнулся о кабель и упал на четвереньки, заскулив.